"       Ребёнок не приходит в ужас от того, что терпеливо готовит в себе старика. Он — ребёнок, и он играет в свои детские игры. " Экзюпери, "Военный летчик. "       

  Чтобы понять человека, его нужды и стремления, постичь самую его
сущность, не надо противопоставлять друг другу ваши очевидные истины. Да, вы
правы. Все вы правы. Логически можно доказать все что угодно. Прав даже тот,
кто во всех несчастьях человечества вздумает обвинить горбатых. Довольно
объявить войну горбатым - и мы сразу воспылаем ненавистью к ним. Мы начнем
жестоко мстить горбунам за все их преступления. А среди горбунов, конечно,
тоже есть преступники.
  Чтобы понять, в чем же сущность человека, надо хоть на миг забыть о
разногласиях, ведь всякая теория и всякая вера устанавливают целый коран
незыблемых истин, а они порождают фанатизм. Можно делить людей на правых и
левых, на горбатых и не горбатых, на фашистов и демократов - и любое такое
деление не опровергнешь. Но истина, как вы знаете, - это то, что делает мир
проще, а отнюдь не то, что обращает его в хаос. Истина - это язык,
помогающий постичь всеобщее. Ньютон вовсе не "открыл" закон, долго
остававшийся тайной, - так только ребусы решают, а то, что совершил Ньютон,
было творчеством. Он создал язык, который говорит нам и о падении яблока на
лужайку, и о восходе солнца. Истина - не то, что доказуемо, истина - это
простота.
  К чему спорить об идеологиях? Любую из них можно подкрепить
доказательствами, и все они противоречат друг другу, и от этих споров только
теряешь всякую надежду на спасение людей. А ведь люди вокруг нас, везде и
всюду, стремятся к одному и тому же.
  Мы хотим свободы. Тот, кто работает киркой, хочет, чтобы в каждом ее
ударе был смысл. Когда киркой работает каторжник, каждый ее удар только
унижает каторжника, но если кирка в руках изыскателя, каждый ее удар
возвышает изыскателя. Каторга не там, где работают киркой. Она ужасна не
тем, что это тяжкий труд. Каторга там, где удары кирки лишены смысла, где
труд не соединяет человека с людьми. А мы хотим бежать с каторги.

  В Европе двести миллионов человек бессмысленно прозябают и рады бы
возродиться для истинного бытия. Промышленность оторвала их от той жизни,
какую ведет, поколение за поколением, крестьянский род, и заперла в
громадных гетто, похожих на сортировочные станции, забитые вереницами черных
от копоти вагонов. Люди, похороненные в рабочих поселках, рады бы
пробудиться к жизни.
  Есть и другие, кого затянула нудная, однообразная работа, им недоступны
радости первооткрывателя, верующего, ученого. Кое-кто вообразил, будто
возвысить этих людей не так уж трудно, надо лишь одеть их, накормить,
удовлетворить их повседневные нужды. И понемногу вырастили из них мещан в
духе романов Куртелина, деревенских политиков, узколобых специалистов без
каких-либо духовных интересов. Это люди неплохо обученные, но к культуре они
еще не приобщились. У тех, для кого культура сводится к затверженным
формулам, представление о ней самое убогое. Последний школяр на отделении
точных наук знает о законах природы куда больше, чем знали Декарт и Паскаль.
Но способен ли школяр мыслить, как они?
  Все мы - кто смутно, кто яснее - ощущаем: нужно пробудиться к жизни. Но
сколько открывается ложных путей... Конечно, людей можно воодушевить,
обрядив их в какую-нибудь форму. Они станут петь воинственные песни и
преломят хлеб в кругу товарищей. Они найдут то, чего искали, ощутят единение
и общность. Но этот хлеб принесет им смерть.
  Можно откопать забытых деревянных идолов, можно воскресить
старые-престарые мифы, которые, худо ли, хорошо ли, себя уже показали, можно
снова внушить людям веру в пангерманизм или в Римскую империю. Можно
одурманить немцев спесью, от- того что они - немцы и соотечественники
Бетховена. Так можно вскружить голову и последнему трубочисту. И это куда
проще, чем в трубочисте пробудить Бетховена.
  Но эти идолы - идолы плотоядные. Человек, который умирает ради научного
открытия или ради того, чтобы найти лекарство от тяжкого недуга, самой
смертью своей служит делу жизни. Быть может, это и красиво - умереть, чтобы
завоевать новые земли, но современная война разрушает все то, ради чего она
будто бы ведется. Ныне речь уже не о том, чтобы, пролив немного жертвенной
крови, возродить целый народ. С того часа, как оружием стали самолет и
иприт, война сделалась просто бойней. Враги укрываются за бетонными стенами,
и каждый, не умея найти лучший выход, ночь за ночью шлет эскадрильи, которые
подбираются к самому сердцу врага, обрушивают бомбы на его жизненные центры,
парализуют промышленность и средства сообщения. Победа достанется тому, кто
сгниет последним. И оба противника гниют заживо.
  Мир стал пустыней, и все мы жаждем найти в ней товарищей; ради того,
чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем войну. Но чтобы обрести
это тепло, чтобы плечом к плечу устремиться к одной и той же цели, вовсе
незачем воевать. Мы обмануты. Война и ненависть ничего не прибавляют к
радости общего стремительного движения.
  Чего ради нам ненавидеть друг друга? Мы все заодно, уносимые одной и
той же планетой, мы - команда одного корабля. Хорошо, когда в споре между
различными цивилизациями рождается нечто новое, более совершенное, но
чудовищно, когда они пожирают друг друга.
  Чтобы нас освободить, надо только помочь нам увидеть цель, к которой мы
пойдем бок о бок, соединенные узами братства, - но тогда почему бы не искать
такую цель, которая объединит всех? Врач, осматривая больного, не слушает
стонов: врачу важно исцелить человека. Врач служит законам всеобщего. Им
служит и физик, выводящий почти божественные уравнения, в которых разом
определена сущность атома и звездной туманности. Им служит и простой пастух.
Стоит тому, кто скромно стережет под звездным небом десяток овец, осмыслить
свой труд - и вот он уже не просто слуга. Он - часовой. А каждый часовой в
ответе за судьбы империи...

              Пока я был в армии, моя любовь меня регулярно навещала, первые месяцы она делала это, не смотря на то, что мою войсковую часть и её дом разделяли часов 15 дороги. В один конец. Жена Дикабриста, так говорили. После защиты диплома она переехала поближе ко мне, в Москву и жила последние месяцы с другом геем. Они давно дружат, он тоже из Саратова, я даже не мало слышал о нем еще до знакомства с Дашей от общих знакомых, так что я этому сожительству был даже рад. С Дашей я общался каждую свободную минуту, времени иногда хватало чуть не поминутно весь день пересказать, поэтому я был в курсе всего, что происходило рядом с любимой. Мне очень нравилось то что я слышал, я смеялся и ждал встречи. Однажды мне удалось сбежать из Армии на сутки, я приехал домой, ну и познакомился. И сразу, в ту же секунду, подружился. Я не скажу о нем ни одного слова, потому что я могу рассказать все.
            

\     Проебли все на свете и кусок и серьгу мою и даже визу поломали, а нахуй она, если и так рай, а? все вращается, сужается, расширяется, я тут её в живот бил , я тут ей в ухо о любви шепчу. Она рядом лежит. Ребят, шутки в сторону, черкаши это рай же. И бионикыл в шкафу, пластиковые скилеты, крест петров на полочке, между гудком и пелевиным, еслиб я рай сочинял, там бы и гудело так же, как мои трубы гудят, как в черкашах. В доме моих родителей стоит свист всегда, там музыка для того, чтобы жить, чтобы есть и спать. Чтобы не слышать свист. Ночью приходит полиция, кому-то громко, я делаю тише и говорю: слыш? Я слушаю громко, мне полиция разрешила. И 8 черных конверсов без шнурков на полу,  под историей искуств Гнедича, под кипой, под кирзой. Я тут случайно оказываюсь, во всем этом, и так хуею, ой-ой. Любимая спит, её дом в Саратове,пффф, я там босой и без майки хожу, не респектую местным, а тут хожу, тут в черкашах, тут без майки хожу и уранус светит через уши. Я тут оказываюсь, ну как вчера, случайно, за дисками в тц заехали и застряли случайно, просыпаюсь пьяный, ссу в банку трехлитровую, чтоб в гальюн не ходить, плюю с балкона, курю в кроватке, затем пива выдохшегося и вот черкаши между ресниц, прищур, ящур, джинсы у брата спиздить и отрезать, в гудок гуднуть, чтоб даша сиськи мне целовала, вот черкаши. И репчик погромче, онекс там, ран диэмси , ну что в детстве гнало на улицу со сломанным газовым и в папиных штанах. 

 

My mind is set, it's time for death, rewind your steps

The way that I'm doin' you is everyday screwin' you

Off the top
Make money off of rocks
On and off the block, bouncin' off on cops

Whose the next street star?

 

 

И ногой сижу прижимаю папу джека к маме джеку, чтоб не фонило. И вспоминаю все, у меня же память, сижу вспоминаю как провод в зубы зажимал и слушал фро йа ганз третьим ухом, как порнушку прайвт у друга одалживал и не знал что под порнушку дрочат, смотрел, любовался. И живет тут брат, и его тут коментарии к кодексу об административных правонарушениях на столе. Хулиганье....А нахуй, я пойду в ухо дашу целовать, уран же взошел, в дамки сразу.

Жизнь на десять процентов состоит из того, что вы в ней делаете, а на девяносто из того, как вы ее принимаете. Сомерсет Моэм